Tuesday, March 10, 2015

Мне не нравится слово «мораль». Интервью с Кшиштофом Кесьлёвским (январь 1995) / Interview with Krzysztof Kieślowski

Отрывки из интервью, которое состоялось в январе 1995 года в рамках ретроспективы «Декалога», приуроченной к 25-й годовщине создания фильма.

Что наиболее важно в «Декалоге»? У меня воздалось впечатление, что протагонисты в одиночку сражаются с каждодневными проблемами.

КК: Да, конечно. Важно всё, кроме политики. Важно одиночество. Так же, как любовь и её отсутствие. Безнадежность.
Политика – нет, потому что её нет в фильме. Она лишь на мгновение проявляется в абсурдных и несущественных ситуациях. Это не политика, но скорее последствия её нелепости, неспособности. Нет воды, не работает лифт. Простые повседневные вещи превращаются в проблемы. Жизнь, быт организован глупо и скверно.

Многие мои фильмы балансируют между вымыслом и документалистикой. Это долгое время меня занимало. Я не считаю, что фильмы «Декалога» имеют что-либо общее с документалистикой. Когда я думаю о документальном кино, я думаю о тех фильмах, которые снимались в Польше в 1970-е, 60-е и 50-е годы. Значительное место эти фильмы занимали и в довоенной Англии. Документальное кино – это взаимоотношения автора с подлинными событиями. Даже если они подчеркнуто драматизированы.

Вы имеете в виду факты?

КК: Нет, эти события. Если кто-то в кого-то влюблен, вы едва ли можете назвать это фактом. Это просто происходит, не так ли? Можно называть это фактом, но это то, что имело место на самом деле. Документальное кино, которое не просто фиксирует события (потому что это было бы скучно), — это всегда поиски автором взаимоотношений с конкретным событием. Вот что такое документалистика. А «Декалог» — нет. Ничего не было на самом деле, всё придумано. Так что здесь нет ничего общего с документалистикой.

С другой стороны, в Польше фильмы «Декалога» критиковали за отсутствие связи с реальностью. Они не документальные, даже не в этом дело – люди вообще решили, что здесь нет ничего от реальности. Есть два ступени: первая – если что-то действительно происходило, это документ. Вторая – достоверность: могло ли такое произойти? События в «Декалоге» могли бы происходить в реальности. В каждой серии даже наименьшие детали могли бы быть настоящими. Но многие в Польше решили, что нет, не могли. Невозможно, всё придумано. Или, если хотите использовать более уничижительное слово, скажем... всё выдумка, поэтому неправдоподобно. Такой уничижительный подтекст.

Но можно рассмотреть это под иным углом. Можно сказать, что «Декалог» – это документальное фиксирование. Несмотря на то, что истории вымышлены, протагонистов играют актеры и слезы глицериновые, – но это записи о том времени, об атмосфере того времени. О том, как жили в те дни.

В Польше 1980-х годов?

КК: Да. С этой точки зрения можно говорить, что «Декалог» – фиксация определенного временнóго периода. Мгновение времени в Польше. Конечно, речь идет о всеобщих проблемах, о каждодневных происшествиях, с которыми приходится сталкиваться людям, чтобы выжить в повседневности. Это реальность определенного времени, места и политической системы. Это фиксирование повседневной жизни целого общества. То стиль фиксирования, которым славится в Англии Кен Лоуч (Ken Loach). В определенном смысле, «Декалог» достигает такого же эффекта. Это фиксирование конкретной человеческой жизни в определенный момент времени. Точно.

В этом смысле «Декалог» более документален, чем фильмы трилогии «Три цвета», которые более отдалены от повседневной жизни. По крайней мере, первый и третий фильмы. Второй («Белый») более похож на «Декалог», это более реалистичный фильм, описывающий определенный момент времени, места, конкретных людей.

[…]
Это было сделано намеренно, и я считаю использование разных операторов [в каждом эпизоде «Декалога»] одной из моих лучших идей. Все фильмы цикла создавались как единый проект. Один за другим, иногда даже взаимопересекаясь. Иногда мы снимали три разных фильма в один день. Это не давало нам заскучать. Потому что, по крайней мере, для меня лично, сама по себе работа режиссера очень скучна. Работа с новыми операторами всё меняет. У нового оператора новый, свежий подход ко всему процессу. И не я один, вся съемочная группа нуждалась в чем-то интересном после целых месяцев работы над одним и тем же проектом. Разумеется, новизну, интересный элемент привносили и новые актеры (каждый эпизод снят с новыми актерами). Но операторы меняли всё, от освещения до движения камеры. Звукооператорам приходилось пересматривать запись звука. Они сталкивались с новыми задачами. А где есть новые задачи, работа становится интереснее. В противном случае получишь эффект, как говорится: если слишком хорошо знаешь оператора, то можешь в точности предсказать, где будут дыры в ковровом покрытии. Он всегда ставит камеру именно в этом месте – отсюда и дыры. Используя разных операторов, мы избежали дыр в ковролине. Каждый оператор обладает своим стилем и подходом. Другим аспектом производства стала состязательность: каждый стремился быть лучше предыдущего.

Кто-то выделился?

КК: Нет. Это было просто такое настроение между операторами. Знаете, что действительно странно? Операторы отличались темпераментом, опытом работы, и в целом, различными методами повествования киноистории. Каждый рассказывает по-своему. Но в итоге все эпизоды сняты в едином стиле. Я сам в их работу не вмешивался, даже не говорил, какие линзы использовать. Не говоря уж об освещении – это их дело. Я вообще не смотрел в видоискатель. Но я знаю, с погрешностью, может, в полмиллиметра, каким будет кадр, если камеру поставить вот сюда и взять, скажем, 50-мм линзу. И то же самое с линзой в 35 мм, скажу с той же, не большей, погрешностью. Я всё это знаю, но не смотрю в видоискатель, поэтому у операторов была свобода в выборе стиля повествования истории. Я ждал момента, когда они начнут говорить на своем языке, это всегда интересно. Ну, может, не всегда получается.

Сценарий подразумевает движение камеры, но это не записано. Говорится об освещении, об истории, но в сценариях я почти не использую слово «камера», никогда не пишу, где стоит камера или что она делает. Не считаю это необходимым. Я никогда не пишу то, что называется «основная сюжетная линия». Или что американцы называют «раскадровкой». Я никогда этого не делаю. В моем сценарии «камеры» нет. Но повествование, несомненно, диктует методы изложения истории средствами кино. Оператор схватывает это интуитивно, хотя ничего и не записано.
Ни в одном сценарии к фильмам «Декалога» вы не найдете слова «камера»: «камера снимает это, или показывает то». Ничего подобного нет.

Протагонисты [из каждого эпизода] появляются и в других сериях «Декалога», что придает истории ощущение целостности.

КК: Мы пытались перенести некоторые правила сериала на наш цикл. Или сформулировать новые правила для киноцикла, используя опыт сериалов.

Британский зритель может не ощутить, что это Польша, польская ментальность, что это район Урсинов (Ursynów) в Варшаве...

КК: Вообще-то это не Урсинов. Съемки шли на ул. Дзика (Dzika). Выбор сделан исходя из конкретных технических, фотографических предпосылок. Может, вы знаете Урсинов, это очень протяженный, рассредоточенный район. Много открытого пространства. Никогда не получится схватить её в крупный план, просто невозможно. Поэтому мы отправились на Дзика. Это наша основа. Пусть не всё снято именно там. Нам была важна атмосфера. Этот район был построен в стиле, напоминающем довоенный. Дома наглухо закрыли горизонт. Если вам знаком этот район, вы знаете: здания расположены таким образом, что куда ни поставь камеру — получишь крупный план.

Крупный, замкнутый план создает впечатление безвыходности. Когда пространства много и оно открыто, всегда можно найти выход. Американцы любят снимать огромные открытые пространства в роуд-муви, фильмах-путешествиях, или в вестернах. Всегда присутствует ощущение свободы. Всегда можно вырваться, ведь это такой простор. Но огромное пространство означает также, что в этой пустыне можно умереть от жажды. Или до смерти замерзнуть. Но так или иначе, всегда можно вырваться.
Замкнутый, крупный план создает ощущение неизбежного пребывания именно здесь. Оно возникает подсознательно. Поэтому мы искали район вроде Дзика... нет, Дзельна (Dzielna)... Дзика или Дзельна, где именно это было? Мой друг живет на этой улице, сейчас скажу точно [ищет адрес]... да, это на Дзика.

Вы упоминали как-то, что чувствуете себя поляком, что Польша оставила заметный отпечаток на ваших произведениях. «Декалог» — отражение вашей национальности?

КК: Не думаю, что это столь уж важно. Я не ставлю такого вопроса. Не вижу причин рассуждать, поляк я или не поляк. Разумеется, поляк. Я не могу и не буду кем-либо еще, как бы ни старался. Я родился, вырос в Польше. Я воспитывался на польской литературе. Я жил в тяжелые времена вместе с моей страной. Я несу это в себе, и никогда не утрачу.

То есть, «Декалог» — произведение поляка?

КК: Это к делу не относится. Поляк есть поляк. В негативном смысле, он считает себя центром мироздания. К сожалению, так думают многие поляки. Помимо позитивных черт, гордости и стремления к свободе, например, есть масса негативных составляющих: узколобость, провинциализм, недостаток внимания к народам, окружающим нас. Мы мечтаем о лучшей жизни, хотя на самом деле любим быть несчастными. Мы не желаем думать о том, что где-то может быть лучше или хуже. Ужасный провинциализм, но, думаю, я его давно изжил.

Я очень давно понял, что, независимо от расы, веры и прочего, например, богат ты или беден, все мы, по сути, сражаемся с одинаковыми бедами. Если это поймешь, становится неважно, куда поставить камеру. Совершенно неважно. Вопрос не в том, поляк ты или нет. Если финансируют поляки, это польский фильм, если говорить в этом смысле.
Но если обсуждать на более возвышенном уровне, можно понять, что конфликт польской женщины из «Декалога 2» может иметь место и в жизни жительницы Нью-Йорка: сохранить ли ребенка, если он не от мужа. Женщина в Варшаве и женщина в Нью-Йорке сталкиваются с одной и той же дилеммой... Или женщина в Токио. Это здесь неважно.

Я читала ваши интервью, где рассказывалось, что вы и ваш соавтор Кшиштоф Песевич, работая над «Декалогом», задавались экзистенциальными вопросами. Что такое счастье? Любовь? Как вы думаете, существуют ли универсальные моральные принципы, или они меняются в зависимости от времени или народа?

КК: Я уверен, что люди знают, что такое добро и что такое зло, если называть это нравственными принципами.
Мне не нравится слово «мораль». Мне кажется, что используя это слово, я становлюсь моралистом – кем-то, кто знает, что это такое. А я не знаю. Не знаю наверняка. Поэтому я предпочитаю задавать вопросы, а не предлагать ответы. Я более-менее понимаю, какие вопросы следует задавать. Поэтому меня больше интересует этика, а не мораль. Понятие этики шире. И помогает избежать морализаторства. Так это называется по-польски. И по-английски тоже. Под морализаторством я подразумеваю проповедование, назидания, учения – о том, что правильно, а что нет. Но я уверен, что у каждого внутри есть барометр, показывающий вам разницу между правдой и ложью, между добром и злом. И если могут, люди следуют показаниям этого барометра. Очень часто они этого не могут, но обязательно будут, если дать им шанс.

Вы нашли ответы?

КК: Нет, потому что их не существует. Именно поэтому так интересно задавать вопросы.

Я не знаю значения слова «свобода». В «Декалоге» речь не об этом. Там не идет речь о политической свободе, или экзистенциальной свободе, или даже о простейшей, буквальной человеческой свободе. То есть, в некоторой степени каждый фильм «Декалога» касается этой темы, – точно так же, как каждый фильм говорит о любви. Попробуйте найти хоть один фильм, который был бы не о любви. Кроме, разве что, картин Энди Уорхола, но это уже совершенно иной жанр. Итак, фильмов не о любви нет, и то же самое верно в отношении «Декалога».

В «Декалоге» никто из персонажей не стремится к свободе. Фильмы цикла не об этом. Это либо неправильный перевод, либо неверная цитата.

источник: No Holes In The Carpet: An Interview with Krzysztof Kieślowski

перевела с английского Елена Кузьмина © http://cinema-translations.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...