Sunday, June 12, 2011

Беседа с Кшиштофом Кесьлевским (1991) / "Krzysztof Kieslowski – Dialogue" documentary

Отрывки из этой беседы Рубена Коренфельда с Кесьлевским я уже публиковала. Теперь - полная версия.


Режиссеры: Элизабет Айр (Elizabeth Ayre), Рубен Коренфельд (Ruben Korenfeld)
Музыка – Збигнев Прейснер для «Двойной жизни Вероники».
С ноября 1990 по март 1991 года
Кшиштоф Кесьлевский снимал «Двойную жизнь Вероники» - 
в Кракове, Лодзи, Клермон-Ферране и Париже.


[На съемочной площадке «Вероники», "польская" часть - Ирен Жакоб «поет» под фонограмму, КК стоя ест суп...
КК (актрисам): В конце дуэта мощно, вот так... (оператору) Славек, готов?]


КК: Я всегда считал себя режиссером небольших, провинциальных фильмов, которые не выйдут за пределы Польши, потому что речь в них идет о польских проблемах. И так я думал довольно долго, но потом оказалось, что то, что можно снять в Польше, и что предположительно касалось только Польши, имеет отношение ко всему миру, является универсальным. Люди за пределами Польши тоже понимают эти фильмы, и для них не составляет труда узнать в этих историях себя, почувствовать взаимосвязь. И тогда же появилась возможность снимать кино за границей. Сценарий следует собственным правилам, он не зависит от страны, где фильм снимают. Сценарию необходимо иметь определенную структуру и драматическое воздействие. Какова бы ни была история, в ней должны быть персонажи и конфликт между ними. И не важно, относится этот конфликт к поляку или французу. Самое главное, что любовь все люди чувствуют одинаково, будь то монархисты, республиканцы или коммунисты. И боль все чувствуют одинаково, и ненависть, и зависть, и тревогу, и страх смерти. Не важно, религиозный ты человек или атеист, - когда болят зубы, все чувствуют эту боль одинаково. Я всегда использую эту аналогию с зубной болью. Если посчастливится, меня поймёт каждый.

[Фрагмент из фильма, диалог польской Вероники с отцом:
- Папа? Что слушаешь?
- То же, что всегда.
- Я проснулась... Скажешь Антеку, что мне пришлось уехать. Он огорчится.
- А ты?
- Я расстроилась, что тётя больна. Но рада, что она меня зовет.
- Ты хочешь поехать?
- Да. Люблю Краков.
- Ты просила её позвонить?
- Нет. ...У меня странное чувство, будто я не одна.
- Не одна?
- Что я не одна на свете.
- Ты и правда не одна.
- Не знаю...

В монтажной – КК, редактор монтажа Жак Витта. Они общаются через переводчицу.
КК: Всё ясно. История ясна. Мы знаем, чтó он говорит... Нужно еще раз посмотреть этот диалог, чуть-чуть его сократить. Он не должен быть таким прямолинейным. Но это не значит, что мы убираем его целиком...]


КК: Подобно монтажу, написание сценария – сокровенный, глубоко личный процесс. Это не очень сложно. Песевич не умеет писать, но он умеет думать и рассказать историю. И думать он умеет очень хорошо. Мы очень много времени провели, разговаривая о наших знакомых, женах, о наших детях, лыжах и машинах. Но одновременно мы думаем о материале, подходящем для использования в фильме, над которым в настоящее время работаем. Кшиштоф очень часто приходит с замыслом, идеей, которая сначала кажется совершенно неподходящей для экранизации. Но я стараюсь не утратить этот замысел, эту идею. Так было с «Декалогом»; мы встретились на улице, и он сказал, что нам нужно снять «Декалог». Я подумал, что он рехнулся, это невозможно...

[Фрагмент из «Вероники», "французская" часть, диалог Вероник с отцом:
- Недавно у меня появилось странное ощущение, словно я не одна. Ни с того, ни с сего, внезапно. Хотя ничего не изменилось.
- Кто-то исчез из твоей жизни.
- Да, так и есть. Когда умерла мама, ты тоже это чувствовал?
- Но тогда что-то действительно изменилось. И потом, у меня была ты. Такая маленькая. Нужно было держать тебя за руку.
- Да. Ты держал меня за руку.]


КК: Мы точно также работали и над этим сценарием, хотя было сложно, ведь речь идет о трудно определимом, о том, что нелегко назвать словами, а если назовешь – покажется избитым и глупым. Это касается восприимчивости, предчувствий, некоей хрупкой, тонкой сферы человеческой жизни, о которой очень сложно говорить напрямую. Если бы в фильме не было атмосферы напряженности, исходившей из эмоций и ощущений героини, фильма не было бы. Это мы знали с самого начала. Вот почему настроение, атмосфера в этой картине так важны. И конечно, подбор актеров.

[На съемочной площадке:
КК: Начинаем прямо сейчас.
Жакоб (играет): Алло? Кто это? Отвечайте, пожалуйста...]


КК: Когда я писал сценарий, то не знал, кто будет играть эту роль [Вероники]. А потом актер или актриса, в данном случае Иренка, принимает приглашение и многое привносит в эту роль. Приносит свой мир, свою жизнь и переживания. Проблема с актером в том, что существует естественное стремление защитить свой сокровенный опыт, спрятать свои страхи и боль, и свою радость, в итоге, тоже. Люди хотят всё это сберечь, оградить. В то же время, единственным увлекательным материалом является то, что нами прожито, чего мы коснулись, всё, что нас ранило и задевало.

[На съемках, КК: Стоп. Иренка, две вещи...]


КК: Они [актеры] прячутся за персонажем. Но если они не привнесут в его образ что-то своё, очень личное, то он останется на бумаге, двумерным, никогда не оживёт. В герое не будет подлинности, которая есть ключ к универсальности. Это будет просто клише, повторение уже существующих шаблонов. Чтобы избежать этого, необходимо обратиться внутрь себя, заглянуть в собственную душу. Глубоко в свою душу. И нельзя бояться, что при этом ты можешь выдать свои слабости. Да, возможно, это и есть проявление слабостей. [поворачивается к мяукающей рядом кошке: Кс-кс-кс... - на фото вверху видно её мордочку] Может, время от времени даже необходимо показывать свои слабости.

[Отрывок со съемочной площадки. Работа окончена, уходят – Иренка, КК, Идзяк.]

КК: Понятно, я тоже прячу историю, которую рассказываю, за актерами, за анекдотами, за диалогом. Но истории эти о том, чтó внутри каждого из нас. Я рассказываю о том, что есть внутри меня.

В детстве я часто болел. Как и у моего отца, у меня были проблемы с легкими. Он от этого умер. Из-за больных лёгких мы часто переезжали с места на место. К 14 годам я поменял 40 мест проживания. Я много времени проводил в поездах и грузовиках. Время в долгих поездках коротал за книгами. Литература породила во мне уверенность, что можно смотреть на жизнь под таким углом, где бы не терялся взгляд на людей.

Я делал документальные фильмы, потому что любил этот жанр. И до сих пор люблю, хотя больше в нем не снимаю, поскольку жанра этого больше не существует. Ты берешь камеру и идешь туда, где, по сути, не имеешь права снимать. Попадаешь в те сокровенные сферы человеческой жизни, отношений, которые такие как они есть именно из-за отсутствия свидетелей. С течением лет я начал понимать, что это – западня, ловушка. Нельзя лезть с камерой в спальни людей, когда они занимаются любовью, потому что для этого они должны быть только вдвоем, а не втроём с камерой.


И тогда я понял, как много сфер жизни документальному кино не дано отобразить. В связи с этим я начал отходить от социальных и политических вопросов, с которыми соприкасается документальное кино, - к историям о взаимоотношениях людей. В последнее время мне кажется, что я снимаю кино о сокровенных, потаённых мыслях и чувствах, о том, чего люди никому не показывают. И чтобы снять это, мне нужен актер, глицериновые слезы и притворная смерть. Всё должно быть искусственным, чтобы выглядеть достоверным на экране; только эти искусственные эмоции и реквизит могут оживить историю. В настоящей жизни всё гораздо интереснее, но снимать такое в реальности просто нельзя. И поэтому я больше не снимаю документальных фильмов.

[Фрагмент из «Вероники»...]


КК: Самое трудное для меня – достичь простоты, главным образом в повествовании. Я склонен предоставлять своих персонажей самим себе, поскольку считаю, что самое существенное, наиважнейшее в человеческой природе – то, как мы уживаемся, справляемся с собственным внутренним «я», со своей душой. И конечно, это крайне сложно, потому что именно это люди склонны скрывать. Люди стыдятся проявлять слабость, стараются показать, что они сильные. И по этой причине они глубоко одиноки, – оставаясь наедине со своими проблемами, стесняясь с кем-нибудь ими делиться.


[Отрывок со съемок картины – польской Веронике объявляют о приёме в хор. КК следит за съемкой, улыбается: "Стоп. Очень хорошо..."]


КК: Все фильмы, которые я делаю, тоже о необходимости открыться. О необходимости общаться на новом уровне, в измерении ином, нежели обмен информацией о качестве вина, стоимости автомобилей, и так далее... о ценах на квартиры, или в какой банк лучше вкладывать деньги. Нужно прорваться за барьер стыда и уверенности, будто нельзя быть слабым. Я так думаю.

[Отрывок из фильма, "французская" часть, диалог Вероник с мужем приятельницы:
- Жан-Пьер? Что вы тут...
- Зачем вы это делаете? Вы правда этого хотите? Скажите же что-нибудь. Скажите мне хоть что-нибудь... Бог мой. Всё так запутанно. (поднимает руки)
- Что вы делаете?
- Я сдаюсь. Это всё.
- Простите.

Фрагмент со съемочной площадки: подготовка встречи автомобиля Вероник с минифургоном кукольника, на светофоре].


КК: Я стал кинорежиссером в очень удачный момент. Моему поколению повезло. Мы начинали в нужное время. То был поворотный момент, 1970 год. Смена власти, партийного руководства. И какое-то время всё было проще и легче. В коммунистических странах после подобных перемен всегда поначалу легче. Я был одним из счастливчиков, которые начали работать именно там и тогда. Поэтому мне удалось снять несколько фильмов. Было много людей, которые показывали мне способы и средства, помогли многое понять. Был такой человек, Казимеж Карабаш (Kazimierz Karabasz), великий польский документалист. Он показал мне возможности расположения камеры в нужных местах, для изображения того, чего не видят люди, прохожие. Я многому научился у Кшиштофа Занусси и Анджея Вайды. Но самым важным в тот период было единство. Мы были очень сплоченной группой кинорежиссеров, очень близких. Были друзьями. Агнешка Холланд, Войтек Марчевский (Wojtek Marczewki) и Яцек Жебровский (Jacek Zebrowski). Но в нашей группе, естественно, были и режиссеры старшего поколения, такие как Вайда и Занусси. И это было очень хорошо, потому что мы не стартовали как бунтарское поколение, стремящееся уничтожить всё, что было до нас и начать заново. Нет. У нас еще было смирение, ведь мы знали, что наши предшественники сумели создать очень хорошие фильмы, и мы должны стремиться к этому. Мы не могли разрушить их наследие, выход был не в революции, и даже не в культуре. Необходима была эволюция. Эта убежденность воплотилась в очень полезные вещи. Мы применяли их опыт, а поскольку они это видели, то не стеснялись пользоваться нашим.


[Отрывок со съемочной площадки «Вероники»]


КК: Это было фантастическое время, несколько лет с середины до конца 1970-х, когда все мы были вместе, обо всём говорили, когда не было запрещенных тем – в наших беседах, не в кино, там-то запрещенные темы были. Но мы были вместе, и несмотря на разницу в возрасте и принадлежность к разным поколениям, из этого единства возникала сила. А из неё рождалось качественное кино. Я вам скажу, что польские фильмы были гораздо лучше, чем польские машины, польский текстиль, польский сахар, мясо, польская ветчина и лучше даже, чем польская водка. Мы делали фильмы, которые были лучше любых товаров, производимых в стране в то время.


[Отрывок со съемочной площадки «Вероники» (девушка видит мастерскую и кукол Александра).
КК: Стоп. Хватит, это не должно быть затянуто... Nice. Good. (Оператор Славомир Идзяк устало закрывает лицо руками; КК объясняет Ирен Жакоб через переводчика): Когда начинается музыка...]


КК: Было очень мало книг, которые описывали жизнь Польши, и всего с десяток фильмов. Это возлагало на нас своеобразную миссию. Если люди ждут, чтобы мы описали, изобразили их мир, то мы обязаны это изображение им дать. И мы давали. И то безошибочное, подлинное наслаждение от предоставления людям того, что они ждут, не только развлекая, но и заставляя их думать, - этот обоюдный опыт и формирует мой взгляд на кинематограф.


[Съемочная площадка – эпизод с польской Вероникой в краковском трамвае.
Идзяк: Скорее… Давай попробуем... Я думал, в сцене будут только они вдвоем. С той стороны подходит второй трамвай. Она выходит.
КК: Яцек, закрывай двери! Поехали. Два метра. Два.


Трамвай проезжает два метра, Вероника выбегает к Антеку, сидящему на мотоцикле. Ассистентка кричит массовке: «Не ходите! Ведь репетировали!»...]

КК: Другая сторона вопроса столь же важна и касается цензуры, строгой, явной цензуры, мы вот так показывали [пальцами изображает ножницы] – это означало, что сцена должна быть вырезана - и её вырезáли. Цензура привела к тому, что писатели, театральные и кинорежиссеры находили общий язык со зрителем в обход неё. Цензура наложила такие ограничения, что нам приходилось выискивать другие пути, чтобы зрители нас понимали, а цензура - нет.


Это была игра. Подобие лыжного слалома. Они втыкали палки, а мы должны были их объезжать. Палки они расставляли всё более хитроумно, но мы всё лучше и лучше выучивались их миновать. Вот так мы добивались понимания. Посылали свои сигналы, а зрители их принимали. Цензура была не в состоянии что-либо сделать, поскольку этих сигналов не понимала.

Так возникала обоюдная симпатия, создавалось очень удобное для нас положение. Наш зритель понимал нас даже лучше, чем мы смели надеяться. Это было прекрасно, ведь очень многие приходили смотреть наши фильмы. Люди распознавали, понимали наши замыслы и отождествляли себя с ними. Все были против системы – и зрители, и мы, авторы. Именно поэтому мы так прекрасно друг друга понимали. Сейчас цензуры нет. Вся игра, всё умение понимать подтекст, оказалась ненужной.


[Съемки – хор в Польше. КК: Стоп. (Идзяку): Ну как?]

КК: Я внимательно слушаю окружающих меня людей. Сам я никогда не знаю наверняка. Честно сказать, я всегда не уверен в себе. Поэтому я слушаю и нуждаюсь в сотрудниках, которые готовы давать больше. Не только выполняют свою работу, не просто освещают съемочную площадку или снимают сцену под нужным углом. Разумеется, они должны быть профессионалами, но помимо того я хочу, чтобы оператор, композитор, звукооператор, редактор монтажа, актер – все эти люди привносили в фильм что-то своё. Я слушаю и наблюдаю. И жду. А если у меня есть такие ожидания и люди это понимают, то они готовы мне что-то дать. Скажи я: «Делай так или вот так; ты должен стать тут, а пойти туда; говори это таким-то голосом», - это будет простой конторской работой. Будет скучно, неинтересно. К счастью, я не знаю всего. Я ничего не знаю. И поэтому всегда жду.


[Съемки:
КК: В это момент толкаешь камеру, она движется [на канатах над зрительным залом]. (массовке) Но упаси Боже, ни в коем случае не вставать с мест! Потому что камера отрегулирована так, чтобы снимать вас сидящими].

КК: Я всегда хочу от людей большего. Думаю, это своего рода соглашение, сделка, игра. Они мне что-то дают, потому что я прошу, но при этом они и сами выигрывают.


[камеру крепят на трос, "летать" над залом; КК приносят стремянку – он карабкается на нее, следя за процессом...]

КК: Многие вовлеченные в киносъемку люди чувствуют себя соавторами. И я всегда стараюсь в них это чувство укрепить и развить, потому что в моих глазах они и есть соавторы. Каждый привнес что-то в фильм, значительно изменив его. Примеров масса.

[Кадры работы в монтажной – КК, монтажер и переводчица].

КК: Я был бы гораздо спокойнее и счастливее, если бы мог относиться к этой профессии как к любой другой, как к обычной работе режиссера. Но жаль времени, жаль впустую тратить жизнь. Мне этого мало. Кино даёт тебе возможность высказаться, а не только что-то показать или продемонстрировать своё мастерство.

[Съемочная площадка – сцена с французской Вероник в кафе].

КК: В каждом из нас есть некое подобие компаса или измерительного прибора, связанного с глубокими, почти на уровне биологии, инстинктами, - но не обязательно с головой. И компас этот каждому из нас говорит, чтó позволено, а что нет; когда нам следует остановиться, а когда идти дальше. И его нужно безоговорочно слушаться.


[Съемки – Вероника с Александром в кафе; идут переговоры группы, чтобы синхронизировать действия, – за окном во время диалога героев погружают на эвакуатор разбитую в аварии машину.
Вероник: Долго ждали?
Александр: 48 часов, может, дольше. Но это того стоило...]


КК: Я думаю, что главное в жизни – право спокойно прожить день до вечера... Ответственность. Это понятие следует немного расширить. Каждый несет ответственность за себя и за свою жизнь, это понятно... За наши поступки, за всё, что делаем, и так далее... платим за причиненное нами зло... Или чувствуем удовлетворение, если сделали что-то хорошее. Это понятно. Индивидуальная, личная ответственность на этом уровне очевидна, каждый об этом знает. Но я считаю, что есть и другая ответственность, существование которой мы не всегда осознаём. Это ответственность за других людей. За людей, которых мы встречаем... или даже не встречаем. Я совершенно уверен, что тó, как мы живем и как поступаем, влияет на людей вокруг нас, неважно, знакомы мы с ними или нет.

[Отрывок фильма (диалог Александра и Вероник):
- Ты молчишь?
- Почему я? Почему вы выбрали меня?
- Потому что... Я не знаю.
- Спасибо за кофе. (убегает)]


КК: Основная тема этого фильма – живи внимательней. Живи осознанно и внимательно, потому что не знаешь, чем в итоге обернётся каждый твой шаг. Каждый твой поступок будет что-то значить для людей, которых ты знаешь или которых не знаешь. И ты не ведаешь, какое влияние окажет на них твой поступок. Живи внимательно, потому что вокруг есть масса людей, для которых жизнь и ощущение смысла зависят от твоих действий. И это касается каждого из нас, потому что дороги, места, люди и их судьбы – постоянно взаимопересекаются, осознаём мы это или нет. Вот что означает для меня ответственность. Жить внимательно и осторожно, наблюдать за людьми вокруг, а более всего за самим собой.


[Съемки фильма. КК следит, как гримеры делают прическу Иренке, переделывая облик из "польской" во "французскую"; (голос): Мы должны изменить её, но и сохранить прежнюю линию…]


КК: Знаешь, сам себе я не особенно нравлюсь, так что стараюсь не очень часто наблюдать за самим собой... Однажды я сделал такой документальный фильм, назывался «Говорящие головы» [Gadające glowy, 1980]. В нем я задавал людям два вопроса: «Кто ты?» и «О чем мечтаешь?». А когда снял этот фильм, то и сам задумался над этими вопросами... И, честно сказать, понял, что у меня ответов на эти вопросы нет.


Я не знаю ни кто я, ни чего хочу. Если чего-то мне и хочется, так это покоя. Но у меня его никогда не было. И наверное никогда не будет. Так что у меня никогда не будет того, чего я хочу.

Источник: фильм в 6 частях на YouTube

Перевод – Е. Кузьмина © http://cinema-translations.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...