Wednesday, December 15, 2010

Интервью с Наоми Кавасэ, режиссером фильма «Лес скорби» / An interview with Naomi Kawase, director of “The Mourning Forest”

Наоми Кавасэ (Naomi Kawase) свой первый короткометражный фильм сняла в 1988 году. В то время она была студенткой Школы фотографии в Осаке (Osaka School of Photography, сейчас - Школа визуального искусства), где получила начальное образование в качестве кинематографиста.

Название первого фильма, «Я сосредоточена на том, что мне интересно» (I Focus on That Which Interests Me), описывает цель любого кинематографиста, стремящегося создавать произведения с индивидуальным взглядом и голосом. Но тот факт, что Кавасэ дала своему фильму такое откровенное и довольно смелое название, немало говорит о личности самой Наоми Кавасэ.

Короткие документальные фильмы, которые снимала Кавасэ, вступая в новую для себя профессиональную область, исследовали историю её семьи, часто преисполненную боли и трудностей, но также радости и удивления, которое проявляется в пристальном внимании режиссера к миру природы. Здесь сыграло роль и то, что Наоми выросла в сельской Наре, которая стала местом действия всех её фильмов.

По сути, заброшенная родителями после их развода, когда она была еще ребенком, Кавасэ воспитывалась у сестры бабушки, - пожилой тётки, которую девочка привыкла называть бабушкой. История семьи – объединяющая тема многих короткометражек Кавасэ, прежде всего, «Объятие» (Embracing/Ni tsutsumarete, 1992) и «Небо, ветер, огонь, вода, земля» (Kya ka ra ba a /Sky, Wind, Fire, Water, Earth, 2001), в которых отразился поиск Кавасэ своих родителей, воссоединения с отцом, а также последствия его смерти. Её «Бабушкина трилогия» - “Katatsumori” (1994), «Увидеть рай» (See Heaven, 1995) и “Hi wa Katabuki” (1996) – изучают полные любви, но часто и агрессии, отношения Кавасэ с бабушкой, ставшей ей приемной матерью. Эти интимные, рассказанные от первого лица истории, показывают режиссера и её семью в подчас грустных, тревожных подробностях. Что завораживает в этих фильмах, так это то, насколько умело автор помещает свои истории в их природное окружение дома в Наре. Явления природы, которые Кавасэ запечатляет, становятся выдающимися и поистине неотделимыми от поступков и чувств автора, показанных в фильмах. Кавасэ обычно ведет повествование высокопарно и монотонно, и появляется на экране, – в руке камера, - усиливая, подчеркивая глубоко личностную природу этих картин.

Неповторимый стиль Наоми Кавасэ плавно перетек и в четыре её художественные ленты, снятые на настоящий момент: «Судзаку» (Suzaku/Moe no Suzaku, 1997) – о влиянии экономического упадка в деревне на жизнь разорившейся семьи; на фестивале в Каннах фильм неожиданно завоевал «Золотую камеру» - приз за лучшую режиссуру. «Светлячок» (Hotaru/Firefly, 2000) – история напряженных и страстных отношений экзотической танцовщицы и гончарного мастера. «Шара» (Shara/Sharasoju, 2003) – мальчик борется с чувством вины по поводу исчезновения брата. И последний фильм Кавасэ, «Лес скорби» (The Mourning Forest/Mogari no mori, 2007), который в очередной раз удивил специалистов, став победителем Каннского фестиваля – фильму присудили Grand Prix. Во всех этих картинах Кавасэ напитывает вымышленные истории тою же глубочайшей интимностью, вниманием к деталям мира природы, а также пылким ощущением Нары как местности (после её фильмов зритель может, наверное, нарисовать карту Нары), - всем, что так убедительно показала в своей документалистике.

Самый последний из документальных фильмов Кавасэ, 40-минутный «Рождение/Мать» (Tarachime/ Birth/Mother), снова возвращается к теме бабушки, на этот раз в 90-летнем возрасте, с пошатнувшимся здоровьем и начинающимся слабоумием. Картину открывает поразительное изображение – нагое тело бабушки в ванне. Вездесущая камера Наоми Кавасэ фиксирует каждую деталь, каждую складку и морщину, почти в микроскопических подробностях. Эмоциональное изображение бабушки и самой Кавасэ не менее обнажающе; в одной длинной сцене режиссер гневно набрасывается на неё, упрекая в бездумности и жестокости, с которой бабушка говорила с ней, тогдашним подростком; в итоге бабушка со слезами извиняется. Но вскоре гнев уступает место прощению и новой волне любви и нежности, - когда Кавасэ поёт бабушке «С днем рождения». В заключительной части фильма, Кавасэ с такой же беспощадной детальностью направляет камеру на себя, - показывая роды сына, записанные в режиме реального времени. Вскоре мы видим бабушку, которая держит новорожденного ребенка Наоми Кавасэ на руках, - конец и начало жизни, слитые в трогательном, незабываемом образе. Снятый художником меньшего масштаба, этот образ стал бы затертым клише о «круговороте жизни»; но в умелых руках Кавасэ это мощное подтверждение стойкости человеческого существования.

Кавасэ обычно подчеркивает, что «Рождение/Мать» (Tarachime) был снят до «Леса скорби», и неспроста: темы старения, надвигающейся смерти, утраты и горя звучат в обеих лентах, и «Рождение/Мать» стал убедительным и действенным прологом к вымышленной истории, рассказанной в фильме «Лес скорби». Два человека, снедаемые горем, в путешествии через лес, вынесенный в название фильма, ищут исцеления боли, которую причинила утрата близких в жизни каждого из них. Мачико (Machiko Ono), оплакивающая смерть своего маленького сына, работает в деревенском доме престарелых, где знакомится с Сигеки (Shigeki Uda), одним из пожилых обитателей, который до сих пор тоскует по своей жене, умершей 33 года назад. Однажды Мачико и Сигеки отправляются на автомобильную прогулку, чтобы отметить день рождения старика. Машина сломалась. Сигеки блуждает по непроходимому лесу в поисках места, где, по его убеждению, похоронена его жена. Мачико следует за ним, и окруженные силами природы, они сближаются, каждый переживает духовное крещение и прозрение, ведущее к прекрасному и трогательному финалу. Самое замечательное в картине – то, каким образом Кавасэ сплавляет документальный стиль киносъемки с лирическим ощущением пористости границы между жизнью и смертью, приобретающей плотную, твердую форму в сценах, когда умершая жена Сигеки возникает перед ним. В ключевой сцене фильма дзэн-буддийский монах ведет лекцию для жителей дома престарелых, объясняя, что значит – быть живым. Неизменная ценность «Леса скорби», также как и других работ Наоми Кавасэ, в том, что они предоставляют зрителю возможность поразмышлять над действительно важными вопросами жизни и смерти, над смыслом нашего бытия, нашего места в мире.

Я разговаривал с Кавасэ-сан в Обществе Японии, где состоялась нью-йоркская премьера её фильма «Лес скорби».

Финальные титры Вашего фильма поясняют японское слово “mogari,” которое Вы определяете как «период траура, размышления и воспоминания о дорогих ушедших». Темы утраты и скорби пронизывают Ваши работы, и здесь очевидно, что для Вас важно привлечь внимание к этой теме. Не могли бы Вы пояснить эту концепцию и то, как она раскрывается в фильме?

Кавасэ Наоми: Для меня по-настоящему важно то, что я смогла показать короткометражный фильм «Рождение/Мать» перед «Лесом скорби», потому что так становится понятно мое происхождение, корни.
Я росла не с родителями, а с бабушкой, со старшим поколением. Поэтому я часто ощущала что-то сродни предзнаменованию, пророчеству, ведь когда это поколение исчезает, с ним исчезает частичка меня. Очень многое в понимании, ощущении себя, своего я, мы получаем от родителей, и большинство из нас имеет эту жизненную связь, текущую от наших дедов и бабушек, через наших родителей, к нам. Но в моём случае этот средний пласт жизни, обеспечиваемый родителями, отсутствовал, у меня нет ясного понимания своего «я». Я выросла с бабушкой, дед умер гораздо раньше. Но только после смерти дедушки я поняла, что была к нему очень привязана. Когда человек покидает этот мир, ты яснее ощущаешь связь с этим человеком. Эта идея легла в основу фильма. Когда я нашла слово “mogari,” оказалось, что оно означает и место скорби, и чувство, которое ты испытываешь по отношению к ушедшему. В современном обществе мы много времени проводим в заботах о здесь и теперь. Только когда становимся свидетелями ухода любимого человека, когда видишь этапы умирания, - только тогда мы осознаем наличие души, обретаем связь с загробной жизнью.

Получается, что персонаж Сигеки основан на образе Вашего дедушки?

Кавасэ Наоми: Скорее, образ Сигеки основан на том, что мой дед страдал болезнью Альцгеймера, точно также как Сигеки в фильме. Когда в семье есть такой больной, часто забывается, что это именно заболевание. Остальные члены семьи могут легко сдаться, пытаясь удовлетворить все потребности больного. Но если относишься к этому, как к недугу, ты понимаешь, когда следует отступить, когда надо быть рядом. Так что мой личный опыт присмотра за дедушкой стал источником, основой характера Сигеки, его ситуации.

Вы не могли бы рассказать подробнее о Сигеки Уда (Shigeki Uda), который сыграл роль Сигеки в кино? По-моему, он просто великолепен. Я слышал, что это Ваш знакомый, который никогда раньше не снимался? Как получилось, что Вы выбрали на роль именно его? Вы писали сценарий, думая именно об этом исполнителе?

Кавасэ Наоми: У Сигеки есть старый магазинчик подержанных книг недалеко от моего дома. У него никогда нет денег, зато есть много свободного времени. Из-за этого свободного времени, и потому, что мне нравилось создавать фильм не спеша, мы провели несколько месяцев в заведении, где заботятся о пожилых людях и пациентах с болезнью Альцгеймера. Так что Сигеки имел возможность наблюдать за тем, как ведут себя такие люди.

А что именно в Сигеки Уда убедило Вас, что он – нужный человек для этой роли? Наверное, его персонаж отличается от характера самого Уда-сан?

Кавасэ Наоми: До съемок фильма я была знакома с Сигеки четыре года; работала с ним над одним проектом. С тех пор мы подружились, годами я могла наблюдать за ним. Основная причина, повлиявшая на мой выбор – то, что у Сигеки масса свободного времени. У меня двухлетний сын, и я хотела иметь возможность работать над картиной неспешно, одновременно заботясь о сыне. Пригласи я звезду из Токио, то была бы ограничена графиком съемок, а мне хотелось самой распоряжаться временем. Кроме того, Сигеки я могла нанять за очень скромное жалованье. По своей природе Сигеки очень чистый, он молод сердцем. Живя ли в доме престарелых, блуждая ли по лесу, - он впитывает жизнь на самом искреннем, чистом уровне. Поэтому я была уверена, что роль ему подойдет.

Вы снимали фильм в подлинном доме для престарелых?

Кавасэ Наоми: Нет, мы выстроили декорацию в сельском доме. Мы консультировались со специалистами, чтобы точно воссоздать детали такого заведения. Старики и старушки вокруг Сигеки – это жители деревни, они очень естественны. Я хотела создать атмосферу, сделать всё как можно достовернее, чтобы все жили в этом пространстве сообща, - а камера просто включалась, и кино снималось, как документальное.

Да, мне кажется, именно этот документальный стиль делает Ваши фильмы уникальными, и эффект усиливается тем, что Вы часто используете непрофессиональных актеров. Не могли бы Вы немного рассказать о Вашем творческом процессе? Мне кажется, Вы не начинаете с заранее и полностью готового сценария?

Кавасэ Наоми: Обычно я начинаю с наброска, основной идеи. Эта идея должна быть простой, чтобы все участники съемок могли держать её в голове. Все, кто работает над фильмом, должны, как мы говорим в Японии, «настроить свои антенны», постоянно следить за происходящим, потому что мы можем начать снимать в любую секунду, ловя определенный момент. И все на съемочной площадке это понимают и работают, как нужно. Примерная линия сюжета, из пункта А в пункт Б, соблюдается, но каким образом вы попадаете в тот или иной под-пункт – это процесс сотрудничества. Звукооператоры моей группы крепят на меня беспроводной микрофончик, потому что они никогда не знают, когда камера начнет двигаться! (смеется) Поэтому всем приходится следить за происходящим, за тем, чтобы все были на нужной странице сценария.

То есть, Ваш стиль съемок – создать вымышленное окружение и снимать, будто это документальная лента.

Кавасэ Наоми: Создать эмоциональное состояние – работа актеров, а режиссер может их направлять. На мой взгляд, лучше создать обстановку, в которой актер сможет на самом деле почувствовать нечто глубокое, проникновенное. Например, в сцене в доме престарелых, когда буддийский священник говорит о жизни и смерти, я только сказала ему: «Скажите вот об этом», - и всё. Снимая эту сцену, я просила кого-то участвовать в разговоре из-за камеры, говорить что-то, что вызовет реакцию, по-настоящему реалистическую. Я очень внимательно отношусь к созданию обстановки и декораций, которые позволили бы актерам стать непринужденнее, естественнее.

Эти пояснения относительно Вашего творческого процесса просто потрясают; это действительно помогает понять, откуда возникают Ваши картины. И мне кажется, это связано и с тем, что Вы, как упоминали ранее, выросли среди пожилых людей, старшего поколения, потому что Ваш метод прислушивается к прежним поколениям японских кинорежиссеров, многие из которых черпали вдохновение из повседневности, их происходящего рядом, а не из других фильмов, как часто делают сегодня.

Кавасэ Наоми: Я пришла в кино, как Вы заметили, не после просмотра фильмов других режиссеров и не из желания снимать. Самое главное – я люблю кино как посредника, как инструмент для улавливания момента, мгновения, которое происходит именно сейчас. Когда кино только изобрели, был настоящий восторг, потому что стало возможным поймать момент во времени, уловить здесь и сейчас. Это – отправная точка моего интереса к кино.

У меня ощущение, что этим фильмом Ваша карьера завершила полный круг. Актриса, сыгравшая главную героиню в «Лесу скорби», Мачико Оно, играла также в Вашем дебютном фильме «Судзаку», снятом 10 лет назад. К тому же, оба фильма завоевали главные призы на фестивале в Каннах. И даже начало в обеих картинах похоже – почти одинаковые кадры с качающимися на ветру кронами деревьев. Это осознанный выбор, пересмотр и обновление старого?

Кавасэ Наоми: Действительно, много общих черт между этими фильмами. Но то, что Мачико сыграет в «Лесу скорби», не было запланировано. Я пробовала массу людей на эту роль, не хотела повторяться, снова снимая ту же актрису. Но я отметила, что за 10 лет со времени «Судзуки» Мачико очень выросла, стала по-настоящему зрелой. Она изменилась, сейчас у нее двухлетний сын. Мачико очень просила, чтобы ей дали возможность сняться в картине. И я подумала знаете о чем? Она очень повзрослела, я очень повзрослела, так что для нас обеих будет замечательно – поработать вместе снова. И Вы правы, я сама не заметила, что использую похожие кадры и похожие истории. Так что, возможно, как Вы сказали, круг замкнулся.

источник; автор – Christopher Bourne

Перевод – Е. Кузьмина © http://cinema-translations.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...