Wednesday, May 19, 2010

Джим Джармуш, интервью о фильме «Сломанные цветы»/ Jim Jarmusch, about Broken Flowers

источник

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://cinema-translations.blogspot.com/

Q: В начале фильма есть посвящение – Жану Эсташу (Jean Eustache). Каким образом кинорежиссер Эсташ вас вдохновляет? Стал ли он вдохновением именно этой истории?

Jim Jarmusch: Для такого посвящения у меня были разные причины. В определенном смысле он стал вдохновителем, хотя не напрямую. Его фильм «Мать и шлюха» (La Maman et la putain, 1973) один из наиболее красивых об отсутствии понимания между мужчиной и женщиной; эти элементы есть и в нашем фильме. В отношении содержания была лишь косвенная связь с Эсташем. Стилистически наш фильм вовсе не похож на те, что снимал он.

Но он стал вдохновителем в другом смысле. Когда я писал сценарий в Catskill Mountains, в лесу, в маленькой комнатке у меня на столе была фотография. Это фотография Жана Эсташа на съемках «Матери и шлюхи», она была опубликована рядом с некрологом (Жан Эсташ покончил с собой 3 ноября 1981 года, за три недели до своего 43-летия. – Е.К.) в The New York Times в 1981. Он постоянно словно бы внимательно изучал меня; я написал этот сценарий очень быстро. Всегда, когда я увлекался или разочаровывался, он был рядом. Для меня было очень важно – то, что его фотография всегда рядом.

Еще причина в том, что он делал фильмы в духе абсолютной честности перед самим собой и перед тем, что он хотел сказать посредством кинематографа. «Мать и шлюха» длится три с половиной часа; великий французский фильм даже не найти на DVD или видео во Франции – по-моему, это просто невероятно и печально. В Эсташе есть то, что я хочу для себя: делать фильм так, как выбираешь сам, честно перед самим собой, без озабоченности маркетингом или чьими-то ожиданиями. Только чистый, беспримесный дух стремления к выражению в своем собственном стиле. Это крайне важно для меня.

Сначала мне казалось, что несколько претенциозно посвящать ему мой фильм. Но знаете, я подумал о трёх юных кинозрителях где-нибудь в Японии, Венгрии, Канзасе или где угодно еще. Они смотрят мой фильм, и понятия не имеют, кто такой Жан Эсташ; они узнают о его работах – он снял очень мало фильмов, всего четыре. И я подумал, что оно того стоит. Этого будет достаточно, чтобы сделать меня счастливым.

Q: В «Сломанных цветах» в самом начале фильма – чей почерк на конверте?

JJ: Санди Хамильтона (Sandy Hamilton), нашего невероятного специалиста по реквизиту; он чрезвычайно педантичен.

Это было таким подарком – работать со всеми этими людьми, с этой группой. Марк Фридберг (Mark Friedberg), наш дизайнер, Фред Элмес (Fred Elmes), оператор... Я упомянул троих из, может, шестидесяти человек. Реквизиторы, осветители, стажеры, рабочие, обслуживающий персонал – все были просто замечательными.

Q: Вы уже работали с Биллом Мюрреем, всего пару лет назад, снимая эпизод «Делириум» в фильме «Кофе и сигареты». Вы планировали этот фильм специально под него?

JJ: Да. Работая над сценарием, я не пытался писать, представляя Билла произносящим реплики. Я использовал какую-то сторону его личности и хотел сделать персонаж, который не полагался, не основывался бы на том, чего мы ждем, знаем и ценим в Билле Мюррее – на его таланте делать вещи смешными. Я хотел другого; в нём всегда существует некий баланс озорства и меланхолии – это и есть Билл Мюррей. Это очень редкое качество. И мне хотелось создать персонаж, в котором большее значение придавалось бы этой другой стороне его актерского таланта. Биллу понравился сценарий, и дальше я планировал съемки, основываясь на его присутствии.

Q: Новеллы в «Кофе и сигареты» напоминают небольшие ритмические фигуры в джазе, часто служащие сопровождением к сольной импровизации. Здесь сюжет цельный и завершенный.

JJ: Да. Это сложный персонаж для актера. Дон не тот человек, с которым чувствуешь немедленную связь. Он обособлен, но эмпатия, сопереживание накапливается. Для Билла это было непросто. Он проделал великолепную работу, он очень многое привнес.

Q: А как вы налаживали отношения с актрисами, большинство из которых, в отличие от Билла, ранее у вас не снимались? Они видели весь сценарий, или только свои сцены?

JJ: Четыре главные героини – Фрэнсис, Джессика, Шэрон, Тильда – читали сценарий целиком. Я попросил каждую из них написать письмо, - это письмо из фильма, - чтобы в них укоренилась мысль о возможности быть матерью этого парня, сына. Я хотел, чтобы они написали по письму от имени своего персонажа. Я храню эти письма, они очень красивые и очень разные. Это было первое совместное – моё и их - проникновение в суть героинь. Потом, для съемок, я переписал это письмо, используя отрывки из их писем, их язык.

Q: В этом фильме Джессика Ланж и Билл Мюррей снова играют вместе, спустя 23 года после «Тутси» (Tootsie). Кажется, тогда у них не было общих сцен?

JJ: Нет, но они были на одной съемочной площадке в одно время. Они познакомились и знают друг друга с тех пор.

Q: И какая энергия между ними теперь?

JJ: Билл с большим пиететом и волнением отнесся к работе с Джессикой. А Джессика очень тщательно разрабатывала характер своей героини. Её – Кармен – письмо к Дону было очень забавным, она написала: «Ни при каких обстоятельствах не причини боли и не будь груб с этим парнем, если он появится». [смеется] Так что я некоторым образом руководствовался этим, работая над характером её персонажа и оставил её чувство негодования и обиды по отношению к Дону.

Джессика высококлассная актриса. Она была очень дружелюбна и мила с нами. Я поддразнивал её, говоря: «Не забудем, что ты была Кислотной королевой Сан-Франциско в 1968!» Я старался время от времени рассмешить её, чтобы снять напряжение, ведь я понимал, что она чувствует – что чувствуют все актеры, по сути, - по команде притворяться другим человеком, со всеми этими выдуманными историями жизни. Это трудно.

Q: Один из удивительных эпизодов в фильме – когда Дон приезжает к Лоре (Шэрон Стоун) и знакомится с Лолитой (Алексис Дзиена/Alexis Dziena). Как вы достигли такого взаимопонимания между этими тремя?

JJ: Мы не репетировали, но тщательно прошли все сцены вместе – протусовались в трейлере Шэрон несколько часов, - и всё обсудили. Я старался, чтобы сохранилась такая игривость, ведь это первая остановка в путешествии Дона, - и наименее труднопереносимая для него, эмоционально. Лора не жертва, хотя в её жизни много печальных моментов, которые Шэрон понимала и сумела передать. Мы старались сохранить тон, настроение сцены. Я никогда не стремлюсь обсуждать смысл сцен, поскольку для каждого из персонажей он особенный.

Алексис была превосходна. Она была очень точна; хотела обсуждать со мной каждую реплику и её смысл. Она стремилась показать, что, хотя Лолита в определенном смысле сексуально провоцирует, дразнит Дона, она в то же время пытается показать незнакомцу, знакомому с её матерью, что ей всё-таки не хватает отца.



Шэрон тоже привнесла славные детали. Это её идея – чтобы Лора так разлеглась на Доне, когда они проснулись утром; она придумала, чтобы Лора поцеловала Дону руку, прощаясь: «Что, если мы перевернем традиционный жест, когда мужчина целует руку женщине, и я просто возьму его за руку и легко поцелую его на прощание, показывая, что я не жалуюсь, не опустошена, но ценю нежность, которая была между нами, и что всё хорошо».


Это было прекрасным решением. Знаю, это лишь детали, мелочи, но в фильме всё складывалось вместе, и по мере съемок всё обретало смысл.

Q: Вторая значительная мужская роль, после Билла, это роль Уинстона. Вы писали этот персонаж в расчете на Джеффри Райта (Jeffrey Wright)? Снимались ли эти актеры вместе раньше?

JJ: Нет, не снимались. Они познакомились, когда мы занимались гардеробом и тестовыми съемками. Тогда я впервые встретился с ними обоими.


Да, я думал о Джеффри, когда писал про Уинстона. Хотя Джеффри такой невероятный хамелеон, я не думал о какой-то конкретной его черте; только о его умении создать персонаж, который мне виделся далеким от стереотипного. Я писал в надежде, что ему будет интересно создать характер на основе моего сценария – так и вышло.

Когда мы снимали, Джеффри иногда звонил по мобильному прямо перед началом съемки. Наконец я не выдержал и спросил: «Всё в порядке, Джеффри? Ты всё время на телефоне...» А он отвечает: «Да нет, я всё время звоню в посольство Эфиопии; задаю всякие неожиданные вопросы, просто чтобы послушать акцент парня по телефону».

Мы много говорили про эфиопский акцент; он не похож на остальные – это как бы североамериканский акцент с примесью южно-азиатского. Джеффри очень дотошен. Он звонил и спрашивал: «Есть проблемы на западной границе?» - «Нет, я ничего подобного не слыхал. А почему вы спрашиваете?» - «Ну, я...» Джеффри слушал того парня, потом вешал трубку и говорил: «Ладно, я готов». Но сначала я не понимал, с кем он всё время разговаривает.

Q: В фильме есть ощущение, что каждое знакомство, встреча может стать для Дона значимой... или не стать. Это, наверное, характерно для всех ваших фильмов; люди приходят к каждой встрече, исполненной возможностей. Особенно в этом фильме, где Дон ищет всех этих женщин.

JJ: Да, наверное, это отражается эхом во всех моих фильмах – ведь это такая важная часть жизни. Случайность, случай или совпадение – всё это руководит нашей жизнью. Можно сколько угодно планировать события, но самые прекрасные, самые глубокие вещи в жизни не рациональны; они эмоциональны, они в связи с другими людьми – и все эти вещи непостижимы и таинственны. Для меня они гармонично вплетаются в ткань жизни, и я всегда стремился делать фильмы вне общепринятого жанра. В основе «Мертвеца» (Dead Man) – жанр вестерна; «Пёс-призрак» (Ghost Dog) соткан из аллюзий на разнообразные кино-жанры. Но надеюсь, что ни один из фильмов не вкладывается в какие-то рамки, для меня это не может быть романтическая комедия, или наоборот, трагический, мрачный фильм. Это нечто между, то, что, я надеюсь, не подлежит категориям.

Всё связано с вопросом; я люблю сцены, когда не имеешь понятия, что случится дальше. Это не формула. Это своего рода Теория Хаоса: ничто не происходит рационально; но спонтанно, эмоционально, по воле случая, потому что молекулы во вселенной движутся по пути, который мы не контролируем... Можно встретить кого-то в какой-то момент жизни, совершенно не зная, что произойдет дальше. Если знаешь, что будет дальше, становится неинтересно. Тогда вы никоим образом не меняетесь, двигаясь дальше.

Q: То есть для вас это не вопрос оптимизма или пессимизма?


JJ: Не вполне. Какая-то сторона моего житейского опыта не оптимистична, поскольку я вижу, как люди во всем мире относятся друг к другу; и что самые важные вещи редко бывают в почете. Это заставляет утратить иллюзии. Думаю, здесь подходит противоречивый ответ в духе дзен: чтобы получилось целое, необходимо принять обе стороны. Лично для меня какая-то простодушная часть меня оптимистична. Я не говорю «наивная» в уничижительном смысле, поскольку именно наивность, простодушие позволяет людям творить.

Билл Мюррей обладает бесценной толикой детскости. Кто-то во время съемок спросил: «Как вы концентрируете внимание Билла?» Я ответил: «Ну, если сидишь с цветными мелками и раскрашиваешь книжку, и говоришь: Смотри, Билл, я раскрашиваю. Правда, весело? – он вряд ли проявит интерес. Но если сидишь и раскрашиваешь, не обращая внимания на него, - он подойдет и спросит: А что ты делаешь? – Ну, я тут раскрашиваю. – О, а можно и мне пораскрашивать? – Давай!»

Однажды он ушел с площадки – из дома Дона, - и пошел через дорогу. Я наблюдал за ним. Он не постучал в дверь соседей; мы там не снимали. Он просто открыл дверь и исчез внутри. Что тут делать? Это Билл; я не стал делать ничего. Через 10 минут он вышел оттуда с тарелкой пирожных, которую ему дали. Разве можно вести себя еще более по-детски? Для меня это самая прекрасная сторона личности Билла.

Q: А Дон оптимист или пессимист?

JJ: Думаю, в начале истории Дон ни то, ни другое. Он статичен; внутри него – огромная дыра. Если бы меня интересовала предыстория, – а она меня не занимает, - я бы знал ответ на этот вопрос. Я не хочу знать, как появилась эта дыра в нем. Фильм начинается – и дыра здесь. В начале у него нет самоощущения. Поэтому, думаю, он сам не знает, оптимист ли он, или пессимист.

Q: Поскольку вы не диктуете зрителям, что чувствовать и думать, в идеале, что, вы надеетесь, они вынесут после фильма?

JJ: Поскольку мне не интересно морализировать или учить кого-либо чему-либо, я не хочу говорить: «Фильм должен произвести вот это впечатление...». Потому что я сам не уверен. Я знаю, что не хочу закрывать занавес после окончания фильма, словно всё решено. Я хочу, чтобы Дон существовал в головах зрителей, пока бегут титры; хочу, чтобы этот парень оставался в мире, в сознании людей. Любая такая история - для людей отчасти развлечение; возможность погрузиться в другой, не свой, мир, и смотреть, как другие люди в нем устанавливают взаимоотношения с миром и друг другом.

Когда Дона спросили: «У тебя есть какой-нибудь философский совет?», первая реакция: «Ты у меня спрашиваешь?» И он остается с единственной вещью, которую постиг, - думаю, мы только этому и можем научиться, в философском смысле: «Прошлого уже нет; будущего еще нет; и мне ничего не изменить. Так что думаю, всё, что есть – вот это». Для меня, если умеешь жить с этим – то ты просто гребаный дзен-мастер. Наивысшее достижение, к которому я могу стремиться, это жить в настоящем, в этом самом моменте. Легко сказать – трудно сделать.

Q: Доказательство этому – то, что происходит в последние моменты фильма.

JJ: Да, он чего-то хочет. Думаю, в определенном смысле фильм – о жажде, о сильном желании чего-то; и я не знаю, откуда это взялось. Сильнейшее желание того, чего не хватает, и что необязательно поддается определению. Не хочу, чтобы в финале люди чувствовали отчаяние или трагедию. Но не хочу, чтобы они считали это легкой романтической безделушкой, и «пошли поедим пиццы». Я бы хотел, чтобы зрители какое-то время носили этот момент в своем сердце.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...