Wednesday, September 19, 2007

Жюльетт Бинош - про эмоции и Кесьлевского / Juliette Binoche: About emotions & Kieslowski

из передачи Juliette Binoche - Inside the Actors Studio

Вы сказали, что вам было суждено, предначертано, необходимо сыграть роль Жюли в «Синем». Почему вы так чувствовали?

Из-за близкой подруги, Ванессы Киа, которая потеряла мужа и сына. Мы говорили с ней об этом...

Как Кесьлевский работал с вами, расскажите. Каков его стиль.

Помню его синие глаза. Постоянно курит. Всегда рядом с камерой, с актерами, со мной. Помню, мы вместе работали над переводом, потому что сценарий был на польском, и его нужно было перевести, какие-то выражения меня не устраивали... Он всё время боролся с моими эмоциями: ничего не показывать. Никаких слез, ничего, спокойная поверхность. Для меня это было очень сложно. Мне пришлось над этим работать, по-настоящему упорно.

...Это сила мысли. Они делают всё живым. Я могу не помнить точных слов, но происходящее, эмоции – всё, что внутри – всегда со мной. Эмоциональная память. Этому нельзя научиться, я думаю. Можно только дать этому раскрыться. Превозмочь страх неведомого, – и просто выпустить из себя. Поэтому я чувствую ответственность за то, что делаю. Ведь всё это прошло через меня, понимаете. Я нашла в себе смелость раскрыть себя, свое сердце, свое тело, всё. У меня есть ключ, я открыла всё это. Но остальное мне не принадлежит, это нечто другое.

**
источник: Conversation With Juliette Binoche On Kieslowski

Когда мы впервые встретились, это были такие философские беседы и вопросы о жизни и смерти; сразу, с первого момента. В то время он не так хорошо говорил по-английски, и я немного волновалась: рядом с нами было несколько переводчиков. Конечно, мне бы хотелось прямого контакта. И в «Синем» он уже был готов.

Совсем недавно мои агенты сказали мне, что он говорил: «Если Жюльетт не сможет сниматься в этом фильме, я его делать не хочу». Я тогда не знала этого, не помню... Так совпало: Спилберг как раз пригласил меня в «Парк Юрского периода», и мне так хотелось работать у Спилберга – и в то же время я уже чувствовала себя каким-то образом причастной к «Синему». Нужно было принять решение, и я это сделала.

Когда я прочла сценарий, меня изумило то, что играть эту героиню пригласили меня, потому что история напоминала жизнь очень близкой мне подруги – она потеряла сына и мужа, не в автокатастрофе, при других обстоятельствах... И я чувствовала сопричастность, потому что нужно было помочь ей вернуться к жизни... Так что сама дружба с этой женщиной стала моей подготовкой к роли.

Рабочий ритм был в основном такой: репетиции, репетиции, репетиции, многократные... И один дубль. Иногда он говорил: «Но ты не сделала. Почему ты не делала так же, как во время репетиции?» Ну, я говорила, что я не робот, иногда выходит так, иногда – иначе... Он говорил: «Хорошо, но сделаю еще дубль с тобой». Это была словно такая игра. И мне приходилось почти в каждой сцене просить второго дубля.

Но если были какие-то технические проблемы – без всяких разговоров снимали второй дубль. А вот если были проблемы «человеческого фактора» - актеры, актрисы, - он никогда не обращал на это внимания. Знаете, он учился в польской киношколе, у них было мало денег – и приходилось всё снимать одним дублем. Не было времени на глупости, на попытки и импровизации. И поэтому он так много репетировал.

Думаю, сами съемки он не очень любил, потому что ты зависишь от стольких вещей – погода, что угодно. В процесс монтажа меня не вовлекали, я ничего не могу сказать; это был его мир, режиссерский.

Он был очень непосредственный, откровенный, это было очень веселая атмосфера; я помню, смех... Было легкость, верите или нет, потому что фильм на самом деле был очень трагичным. Особенно первая часть. Кесьлевский говорил, что фильм движется вверх-вниз, как горы... Я спрашивала, что вы имеете в виду. Ну, первый месяц все очень сосредоточены, тратят много энергии ради создания хорошего фильма; проходит месяц, все утрачивают энергию и концентрацию, люди уже прискучили друг другу... Я отвечала: «Нет, нет, со мной такого никогда не бывает!» Но именно так и случилось!
А еще посреди съемок я простудилась, и потом буквально задыхалась – как раз в этот второй месяц. А в начале была легкость.

На съемочной площадке были переводчики и иногда просто мешали. Через неделю после начала съемок я уже говорила с ним напрямую. Он говорил по-польски, кто-то переводил, я отвечала по-английски, как-то так. К тому же нам не так уж нужны были слова. Потому что всё происходило вне, за пределами слов, было понимание без слов.

На второй день съемок... или даже в первый? Камера была в моей постели, под простынями, снимая, как я плачу, наблюдая за похоронами. Это было именно так, как он хотел. И после этого он мог приближаться и находиться так близко, как ему было нужно; снимая крупным планом чуть ли не в моём глазу. Он говорил, чтó ему нужно; я понимала; это было просто; никаких границ.

На лестнице я снялась в одном дубле. Он захотел второй, я спросила: «Что происходит? Что не так? Что не понравилось в моей игре?» Он не мог ответить. А после второго дубля он сказал: «Это хорошо!» Он был доволен. Я спросила: «Так в чем было дело, почему на этот раз лучше, чем в первый?» Он задумался, а через несколько минут подошел ко мне и сказал: «Потому что ты дышала по-другому».

Что я больше всего запомнила в нем – его глаза, голубые глаза, их яркость и глубина. И улыбка, очень добрая улыбка. Такая человечная. Помню, он говорил о себе, что он пессимист, а я – оптимистка. Так что мы были противоположностями. Но нам легко было смеяться; это делало пребывание вместе таким легким.

Я ужасно по нему скучаю. Наверное, еще и из-за потенциала, который мы не раскрыли в полной мере. И, наверное, потому что я чувствовала его любовь. Эта любовь не исчезла, она каким-то образом осталась со мной. Я, и не только я, скучаю по нему. И в то же время иногда приходится просто принимать вещи и жить дальше. Знаете, жизнь состоит из разных частей; он – часть моей жизни.

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://cinema-translations.blogspot.com/

Saturday, September 08, 2007

Кесьлевский: "Я не снимаю биографий..." /Patrick Abrahamson: Kieslowski's Many Colours (1995)

Около года назад Кшиштоф Кеслевский получил вежливое письмо от Oxford University Press (OUP, Университетская пресса Оксфорда): они обновляли энциклопедию классической музыки и запросили информацию о Ван ден Буденмайере (Van den Budenmayer), голландском композиторе конца XVIII века, чью музыку можно услышать в «Декалоге», «Двойной жизни Вероники» и трилогии «Три цвета». Однако их исследования ни к чему не привели.

Столь же учтиво Кесьлёвский ответил, что Ван ден Буденмайер – вымышленный персонаж, они придумали его вместе с композитором Збигневом Прейснером. Вскоре режиссер получил второе письмо. В
Oxford University Press признавали за Кесьлёвским право охранять свои источники, но поскольку эта серия о классической музыке очень важна, они будут признательны за любую информацию. Тогда Кесьлевский написал второе письмо, повторяя, что музыка к фильмам написана Прейснером, музыкантом-самоучкой из Кракова. Они всё равно не поверили. Приблизительно через полгода бесплодной переписки Кесьлевский прекратил им отвечать.

Согласно с этим анекдотом, Кесьлевский, - возможно, невольно, - указывает на дихотомию (последовательное деление целого на две части - Е.К.) впечатления, которое производит режиссер, говорящий о своей работе, и собственно его работ. После того, как весь день следовал за Кесьлевским по Оксфорду, дважды слушал его рассказы и сам провел интервью с ним, я все еще нахожусь в поисках того Кесьлевского, чье имя появляется в начале наиболее выдающихся фильмов нашего времени, и без которого кинематограф лишился бы полета и вдохновения.

Прорыв Кесьлевского из тьмы неизвестности ко всемирному признанию в качестве наиболее одаренного среди ныне живущих кинорежиссеров, был стремительным. В течение пяти лет он создал десять часовых телевизионных фильмов, основанных на десяти библейских заповедях – «Декалог», - который принес ему международное признание, а также шесть художественных фильмов (вместе они составляют более тысячи минут экранного времени). Наиболее известен Кесьлевский благодаря «Короткому фильму об убийстве», «Двойной жизни Вероники» и «Три цвета: Красный». И теперь, на пике таланта и карьеры, он сбивает с толку и зрителей и критиков, решив удалиться от кинопроизводства и скрыться в загородном доме, чтобы, по его словам, «курить, читать и подстригать траву на газоне».

Слушая Кесьлевского, поражаешься его – осознанному и декларируемому - неверию в посредника, с помощью которого он коснулся того, что многие называют недугом духовности нашего времени. Этот режиссер известен как человек, ищущий искупления грехов в нашей общей человечности. В частности, он называет кинокамеру «глупым» инструментом, который, в отличие от литературы, «не способен отразить внутренние чувства героя».

Когда на одной встрече его спросили, любит ли он кино, Кесьлевский твердо ответил: «Нет». На вопрос о главном источнике его кинематографического вдохновения, он отвечает: «Жизнь и литература». Что касается голливудских режиссеров, которыми он восхищается, прежде всего вспоминаются Чаплин и Хичкок. Кесьлевский признаётся, что по-человечески ему симпатичен Скорсезе, но тут же перечисляет признанных американских режиссеров (чьи имена мы повторять не будем), которые, на его взгляд, «снимают глупые фильмы».

На вопрос, не хотел бы он быть сейчас в Каннах, а не в Оксфорде, Кесьлевский шутит: «Не думаю, чтобы я пропустил что-то хорошее». Позже он уточняет: «Не выношу эту среду. Не сами Канны, а весь этот цирк, который устраивают СМИ». Будь у него выбор, он «никогда не сел бы на поезд под названием «Культура», не говоря уж о том, чтобы зайти в вагон с надписью «Кино». Вместо этого он бы дождался поезда с вывеской «Медицина» и выбрал бы вагон «Хирургия».

Таким образом, кажется, его решение уйти на пенсию удивлять не должно, но все же неизбежный вопрос «почему?» возникает. «Не так легко в одночасье прекратить делать то, что ты делал в течение двух десятков лет», - признаётся Кесьлевский. Приходится объяснить самому себе – почему, и необходимо найти причину, в которую поверишь сам. «Конечно, когда некоторые журналисты спрашивают меня, «почему», я им отвечаю: «я больше не хочу» и всё. Но если серьезно, особенно при общении с молодыми людьми, я, конечно, пытаюсь объяснить причины. Я думаю, дело в состоянии самой культуры, а еще – в моём отношении к тому, как всё идет, вернее, катится». Но это и всё, что он хочет или может сказать на эту тему.

Планировал ли он, что трилогия «Три цвета» станет его лебединой песней?

«Нет. Это просто три фильма, которые я снял в тот период. Это было довольно легко – нашлись деньги на съемки, вот и всё. Мы подумали, что снимем эти фильмы, которые четыре года назад, в начале работы, кое-что значили. Я рассматривал это как еще один этап моей карьеры. Потом оказалось, что этими фильмами я заработал достаточно денег, так что могу больше не работать».

Уход от дел, тем не менее, не привел к «сидению дома и курению», как он планировал вначале. «Не так-то просто обрубить контакты со всем, что сделано в прошлые годы. Я пишу кое-какие сценарии, встречаюсь с молодежью, которая хочет снимать кино – зачем, не знаю. И я пытаюсь понять, чего и почему они хотят, пытаюсь уловить общее ощущение «витающее в воздухе».
Кроме того, он много путешествует - Финляндия, Аргентина, Италия, а совсем недавно - Оксфорд, - рассказывая о своих фильмах.

Когда пытаешься передать впечатление, которое он производит, возникает соблазн сказать о двойной жизни Кесьлевского. По-английски он говорит гораздо лучше, чем принято считать с его же слов, - несколько раз поправляет переводчика. Он проявляет чувство юмора - замечательное для такого общепризнанного пессимиста, каким сам себя называет. Он отказывается сравнивать себя с такими мастерами экрана, как Ингмар Бергман или русский Тарковский. В то же время его оценка собственных работ и таланта не отмечена следами ложной скромности. Он утверждает, что единственная радость, которую он получал от кинопроизводства, - монтаж: те редкие «особые мгновения» сотрудничества с людьми, когда рождаются идеи или возникает нечто новое и неожиданное; или когда он чувствует силу воздействия своих фильмов, их отзвук в зрительном зале.

Если в итоге он отвергает посредника, то потому, что ощущает важность послания и необходимость поделиться.

«Это происходит из глубокого убеждения в том, что если и стоит что-либо делать во имя культуры, то следует касаться вещей и ситуаций, которые объединяют, а не разобщают людей. В мире слишком много такого, что разобщает: религия, политика, история и национализм. Если культура на что-то способна, так это на поиск того, что объединяет всех нас. Ведь существует много общего. Не важно, кто вы и кто я, - если у вас или у меня болит зуб – боль, которую мы испытываем, одинакова. Объединяют людей чувства, потому что слово «любовь» значит для всех одно и тоже. Или «страх», или «страдание». Все мы в равной степени боимся одного и того же. И любим мы тоже одинаково. Я рассказываю о таких вещах, поскольку во всем остальном немедленно нахожу разобщение».

Позднее, беседуя с Кесьлевским в четырехугольном университетском дворике Jesus College (где он наконец смог закурить), я спросил, была ли трилогия «Три цвета» основана на концепции трехцветного флага, и была ли это история о любви в Европе в 1990-х. «Конечно. Слова [свобода, равенство, братство] - французские, потому что деньги – французские. Если бы у денег была другая национальность, мы, возможно, назвали бы фильмы иначе, или они имели бы другую культурную коннотацию. Но скорее всего, сами фильмы были бы такими же».

Перед окончанием интервью я не мог не вернуться к теме его преждевременного выхода на пенсию. Правомерны ли попытки критиков провести аналогию между ним и судьей-отшельником из его последнего фильма, «Три Цвета: Красный»?


«Я не снимаю биографий, - без малейшего колебания отвечает он. – Я не снял о себе ни одного фильма. Ни одного. Ни единого. У меня своя жизнь, я попросту никогда никому не стану рассказывать, какая часть меня отражена в моих фильмах. Я не расскажу об этом никогда и никому, потому что это – моё личное дело, это никого не касается. Никто не угадает, где, когда, каким образом я вкладываю в свои фильмы свою собственную боль. Это – интимный аспект моей работы, который я держу при себе». Он помолчал. «Не расскажу даже моей жене – никогда».

В тот день, уходя, я чувствовал, что, как и в случае с Ван ден Буденмайером и
Oxford University Press, не стоит искать «настоящего» Кесьлевского за рамками мира кино. Нужно просто наслаждаться тем, что он даёт нам в своих фильмах.

Источник: Kieslowski's Many Colours by Patrick Abrahamson
Oxford University Student newspaper, June 2, 1995

Перевод – Е. Кузьмина (с) При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://cinema-translations.blogspot.com/
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...